Надо, чтобы люди знали

22.10.2016 19:13
Автор: Наталья Мавлевич

«Французскую Анну Франк» звали Элен Берр, и когда она погибла, ей было 23 года. Элен успела поучаствовать в спасении около 500 еврейских детей и сохранить свой «Дневник», свидетельство двух страшных лет, от 1942 до 1944. 

Голос. Вот что больше всего поражает, когда читаешь «Дневник» Элен Берр, молодой парижанки, блестящей студентки Сорбонны, одаренной скрипачки, еврейки, – хотя вряд ли ей самой в первые двадцать лет жизни хоть раз пришло бы в голову, что этническая принадлежность сколько-нибудь важна для описания ее личности. Семья Элен давно и прочно укоренилась во Франции, ее отец руководил крупнейшим химическим концерном страны. Ей казалось, что слово «еврей» имеет отношение лишь к конфессии, но в 1942-м году четыре черные буквы JUIF на желтой звезде, которую оккупационные власти обязали носить всех евреев, не важно, французы они или нет, заменяли и отменяли все прочие свойства. Однако ни о желтых звездах, ни об оккупации, ни о нацистских законах ничего не говорится на первых страницах дневника. Сначала слышен только голос. Явственно слышен - это не фигура речи. Я бы решила, что это моя личная галлюцинация, но то же самое почувствовал, читая «Дневник» Элен Берр, недавний нобелевский лауреат Патрик Модиано. «Открывая эту книгу, — написал он в предисловии, — хорошо бы помолчать, прислушаться к голосу Элен Берр и пойти с нею рядом. Этот голос и эта душа останутся с нами на всю жизнь».

Думаю, первым вопросом любого читателя «Дневника» будет: почему этот обжигающий душу документ был опубликован лишь в 2007-м году? История непростая. Элен начала писать в апреле сорок второго, последняя сохранившаяся запись сделана 15 февраля сорок четвертого. А 8 марта Элен вместе с родителями арестовывают и высылают сначала в Дранси, затем, 27 марта, в ее двадцать третий день рождения — в Аушвиц. Еще год она была жива, из Аушвица попала в Берген-Бельзен и там, буквально за несколько дней до освобождения лагеря англичанами, заболела тифом и погибла – ее насмерть забила охранница.

Дневник начинается поэтическими словами Поля Валери: «Ясным утром свет так ласков…», – а заканчивается цитатой из «Макбета»: “Ноrror! Horror! Horror”.

«Радость захлестнула меня, – радость, созвучная тому, как виделся мне мир, поющая в унисон с веселым солнцем и чисто умытым, украшенным пенистыми облаками синим небом. До дому я дошла пешком, довольная своей маленькой победой – что-то скажут родители! – и тем, что самое невероятное сбывается».

Сначала Элен писала для себя, так, как пишутся все дневники: чтобы доверить бумаге впечатления от прожитого дня, не дать ему раствориться в потоке времени, чтобы, наконец, разобраться в себе. Она как раз из тех натур, которым важно во всем «дойти до самой сути», понять, осознать… Событий так много, они так страшны, что разум не поспевает за ними. «Не могу осознать», «не укладывается в голове», — пишет Элен, когда ее отец попадает в лагерь Дранси, когда умирает ее бабушка, когда арестовывают трехлетних детей, когда ужас, боль и смерть одних не нарушают нормальной, с парками, ресторанами, концертами, университетскими лекциями, жизни других. Она и сама до последнего дня слушает музыку, играет в домашних концертах и читает, читает, читает… Шекспира, Китса, Толстого, Достоевского, Мартена дю Гара. Ведь надо дышать. Позднее ее соседки по лагерному бараку расскажут, что она и там напевала им «Бранденбургские концерты» для поднятия духа. Музыка сопровождала ее всегда. И на траурной церемонии в ее честь летом 1945 года звучал скрипичный «Концерт ре-мажор» Бетховена, ее любимый, исполненный на ее скрипке.

Сначала больше всего Элен волнуют отношения с двумя молодыми людьми, что вполне естественно для 22-летней девушки. Жерар, с которым она почти помолвлена, воюет в Свободных французских силах и пишет ей письма, а она со стыдом и ужасом понимает, что не любит его. Старается быть честной с ним и с собой, а потом встречает Жана Моравецки, влюбляется в него. И на фоне мировой бойни, на фоне оскверненного нацизмом Парижа вспыхивает ослепительное счастье, о котором Элен пишет так искренне и целомудренно, что хочется бережно отгородить, заслонить его от того, что будет дальше. Или даже малодушно закрыть книгу.

«Понедельник 3 августа [1942] 
Не знаю, что со мной, но я стала совсем-совсем другой. Живу, окруженная воспоминаниями, в которых странным образом сплетаются вчера и сегодня. С самой пятницы дни перестали отличаться от ночей; ночами я не сплю, вернее, вот уже три ночи засыпаю и сразу просыпаюсь, думаю о нем и больше уснуть не могу. Но ничуть не устала, наоборот, очень счастлива в эти бессонные ночи.
Сегодня, когда мы увиделись вечером и он спросил, хорошо ли мне спалось, я ответила: «Нет, очень плохо, а вам?» - и заранее знала, что он скажет. Мне казалось, будто мы не расставались, и ему, я знала, тоже. Все было так естественно. 
(…) ветер на плоской вершине холма в Обержанвиле вчера, темное небо над куполом Института сегодня, мокрые блестящие мостовые, и все это время - постоянное, чудное, прочное счастье; такое чувство, будто крылья отросли. Я даже думаю о нем не просто как о конкретном человеке. Он для меня – нечто отвлеченное, причина моего счастья».

В ноябре сорок второго Жан тоже уезжает в войска де Голля, и Элен на некоторое время забывает о дневнике. А в августе сорок третьего берется за него вновь.

Вторая часть написана совсем иначе. Теперь у дневника появился адресат – Жан Моравецки:

«Такое счастье знать, что, если меня схватят, Андре сохранит эти листки, частицу меня самой, то, чем я больше всего дорожу, потому что все материальное потеряло для меня всякую ценность; душа и память – только это важно сохранить. Приятно думать, что Жан их, возможно, прочтет».

Но не только для него пишет Элен Берр:
«…писать – это мой долг, ибо надо, чтобы люди знали. Каждый день, каждый час творится всё то же: одни люди страдают, а другие ничего не знают и даже не представляют себе этих страданий, даже не могут вообразить, какое страшное зло человек способен причинить другому человеку. И вот я берусь за этот тяжкий труд – рассказать. Да, это мой долг - быть может, единственный, который я в силах выполнить. Есть люди, которые знают, но закрывают глаза, – таких мне не убедить, они жестоки и эгоистичны, а принудить их я не властна. Но есть другие: те, кто просто не знает, те, чьи сердца не зачерствели и способны понимать, – я говорю для них».

Исписанные страницы Элен отдавала кухарке Берров Андре Бардьо. В мае 45-го, когда стало окончательно ясно, что Элен нет в живых, конверт с листками был, как она просила, передан Жану. Но прежде родные сняли машинописную копию с рукописи, и несколько ее экземпляров хранилось в семье. Однако рукопись так и не превратилась бы в книгу, если бы не настойчивость Мариэтты Жоб, дочери Денизы (старшей сестры Элен и свидетельницы всего описанного в дневнике). Мариэтта с детства знала о дневнике, а в 15 лет впервые его прочла и потом без конца перечитывала. На вопрос журналиста газеты «Либерасьон», почему именно она из всей семьи взялась за публикацию рукописи, Мариэтта ответила: «Для меня это был вопрос жизни и смерти. Я не задумывалась, возьмусь или нет, – это обрушилось на меня, это был мой долг. Не знаю, как объяснить, но это дело стало центром моей жизни».

В 1992 году Мариэтта решилась написать Жану Моравецки, потомственному дипломату. Жан откликнулся сразу. И вскоре они встретились. Заговорили о публикации. Для Жана, вспоминала Мариэтта, это было «прикосновением к незаживающей ране», но идею обнародовать дневник он горячо одобрил – он и сам уже давно понимал, что голос Элен не должен оставаться замурованным.

«Понедельник [8 июня 1942], вечер
Господи, я не думала, что это (Первый день с желтой звездой.) будет так тяжело.
Весь день я крепилась изо всех сил. Шла, высоко подняв голову, и смотрела встречным прямо в лицо, так что они отворачивались. Но это тяжело. 
Впрочем, большинство людей вообще не смотрят на тебя. А хуже всего встречать других таких же, со звездой. Утром я вышла из дому с мамой. На улице две девчонки показывали на нас пальцем: «Видала? А? Евреи». А в остальном все прошло нормально. На площади Мадлен встретили месье Симона, он остановился и слез с велосипеда. Дальше я одна доехала на метро до «Звезды», там зашла в мастерскую за своей блузкой и села на 92-й. На остановке стояли девушка с парнем. Девушка показала ему на меня. Они что-то говорили.
Я инстинктивно повернула голову – солнце светило в глаза – и услышала: «Какая мерзость!» Одна женщина, по виду maid, улыбнулась мне еще на остановке, а потом несколько раз оборачивалась и улыбалась в автобусе; а какой-то шикарно одетый господин не сводил с меня глаз, я не могла понять смысл этого взгляда, но гордо смотрела в ответ.
Опять села в метро – до Сорбонны, еще одна простая женщина мне улыбнулась. А у меня почему-то слезы на глаза навернулись. В Латинском квартале почти никого. Дел у меня в библиотеке не было. До четырех часов расхаживала по прохладному залу, опущенные шторы пропускали рыжеватый свет. В четыре вошел Ж.М. [Жан Моравецки]. Какое счастье было с ним поговорить. Он сел перед моим столом и так просидел до конца, мы разговаривали, а то и просто молчали. На полчаса он отлучился – ходил за билетами в концерт на среду, и тут зашла Николь.
Когда из библиотеки все ушли, я достала свой пиджак и показала ему звезду. Но смотреть на него не могла - я снимала звезду, а сине-красно-белый букетик на булавке, которой она была приколота, вставляла в петлицу. Когда же подняла глаза, увидела, что он поражен до глубины души. Уверена, он ни о чем не догадывался. Я испугалась, что теперь наша дружба даст трещину и ослабнет. Но он проводил меня до «Севр-Вавилон» и был очень внимателен. Хотела бы я знать, что он думал .

Вторник, 9 июня
Сегодня было еще хуже, чем вчера. 
Устала так, как будто отшагала пешком пять километров. Лицо растянулось от постоянных усилий сдержать подступающие слезы.
Утром осталась дома, играла на скрипке. Моцарта. Все в нем перезабыла.
Но после обеда началось то же самое, я обещала в два часа зайти в институт за Виви Лафон после ее курсов... Звезду надевать не хотела, но все-таки приколола; сочла, что это нежелание – просто трусость. И вот… сперва на проспекте Ла Бурдоннэ на меня показывали пальцем две девчонки. Потом контролер в метро «Медицинская школа» (а, когда я спускалась, одна женщина сказала мне: «Здравствуйте, мадемуазель!») приказал мне: «В последний вагон!» Значит, вчерашние слухи оказались правдой. Дурной сон сбывался наяву. Подошел поезд, я зашла в первый вагон. А после пересадки ехала в последнем. Звезд ни у кого не было. И тут-то, с запозданием, я чуть не расплакалась - так было горько, так противно; чтобы сдержать слезы, я старательно глядела в одну точку.
В большой двор Сорбонны я вошла ровно в два часа, мне показалось, там был Молинье, но я не была уверена, поэтому направилась прямо в вестибюль библиотеки. Молинье, это все же оказался он, подошел ко мне сам. Разговаривал очень дружелюбно, но отводил взгляд от моей звезды. Смотрел на меня поверх нее. Мы словно говорили друг другу глазами: «Не обращай внимания!» Он сдал второй экзамен по философии.

Мы расстались, и я подошла к лестнице. Там было полно студентов, одни прогуливались, другие кого-то поджидали, некоторые поглядывали на меня. Спустилась Виви Лафон, пришла еще одна моя подруга, и мы вышли на солнце. Говорили об экзамене, но я чувствовала, что все наши мысли вертелись вокруг желтой звезды. Когда мы с Виви остались наедине, она спросила, не боюсь ли я, что мой букетик-триколор сорвут, и сказала: «Не могу видеть это на людях». Знаю, многим неприятно. Но знали бы они, какая это пытка для меня. Я стояла и мучилась, здесь, во дворе Сорбонны, на виду у всех друзей. Вдруг мне почудилось, что я уже не я, все вокруг изменилось, и я теперь какая-то чужая, - так бывает в ночных кошмарах. Вокруг все знакомые, но я чувствовала: всем им горько и неловко. Как будто у меня клеймо на лбу пылало. На ступеньках стояли Мондолони и муж мадам Буйа. При виде меня они обомлели. А Жаклин Ниезан заговорила со мной как ни в чем не бывало; Боск тоже был смущен, я протянула ему руку, чтобы он пришел в себя. Старалась вести себя естественно, но получалось плохо. Страшный сон затянулся. Подошел Дюмюржье – он брал у меня книжку, спросил, когда можно вернуть мне мои записи. Вид у него был непринужденный, – подчеркнуто непринужденный, как мне показалось. Наконец, вышел Ж.М., и стоило мне его увидеть, как я почувствовала что-то такое, какое-то несказанное облегчение – вот кто все знает и понимает меня. Я позвала его, он обернулся, улыбнулся. Ужасно бледный. Сказал мне: «Извините, я сегодня сам не свой». И правда, он выглядел совершенно растерянным и разбитым. Но все же улыбался, и, по крайней мере, он-то не переменился. 
Через минуту-другую он спросил, что я собираюсь делать. Сам он шел к Молинье, а потом надеялся снова найти меня во дворе. Я вернулась к Виви Лафон, Маргерит Казамиан и еще одной, очень милой девочке. Скоро мы все пошли в Люксембургский сад. Приходил ли потом Ж.М., я не знаю. Но ждать его не стала, так лучше. Лучше для нас обоих: я была слишком взволнована, а он подумал бы, что я пришла ради него. В саду мы сидели за столиком, пили лимонад и оранжад. Все такие милые: и Виви Лафон, и мадмуазель Коше – она вышла замуж две месяца тому назад, - и та девочка, не знаю ее имени, и Маргерит Казамиан.

Но никто из них, по-моему, не понимал, как мне плохо. Иначе спросили бы: «Зачем же вы ее носите?» Стесняются, наверное. Иной раз я и сама себя спрашиваю зачем, но точно знаю ответ: чтобы испытать свое мужество.


Минут пятнадцать я посидела на солнышке с Виви и мадемуазель Коше, потом пошла в институт в надежде повидать Николь и Жан-Поля, а то было как-то одиноко. Николь я не встретила, зато сразу почувствовала себя среди своих; конечно, мое появление было впечатляющим, но тут все всё знали, никто не смутился. Специально подошла Моник Дюкре – мне хорошо известны ее взгляды, - и завела со мной долгий, сердечный разговор; один студент по имени Ибален – он приходил узнать свою оценку – так и подскочил, наткнувшись на меня взглядом, но демонстративно подошел к нам и присоединился к беседе – о музыке. О чем говорить, было совершенно не важно, главное – подтвердить без всяких слов, что нас объединяет дружба.
Анни Дижон тоже была очень приветлива. Я пошла на почту купить марку, и у меня опять перехватило горло, а когда служащий с улыбкой сказал мне: «Так вы еще красивее, чем раньше», чуть не разревелась».

 

Почему же семья Берр не уехала из Парижа хотя бы в свободную зону, когда никто уже практически не сомневался в близком трагическом исходе? Мне кажется, в силу трех причин. Первая сразу приходит в голову любому практичному человеку: да просто они не знали, что их ждет! До некоторой степени это действительно так: о лагерях смерти, о тотальном уничтожении, о том, что потом назовут Холокостом, парижане не знали. Да, людей сначала держали в жутких условиях в пригородном лагере Дранси, затем набивали, как скот, в вагоны и увозили, но куда? Скорее всего, на тяжелые работы в Восточную Европу.
Одно из самых страшных мест «Дневника»:

«Понедельник 6 декабря [1943]
Хочется бегать, прыгать, плясать. Не могу сдержать радости: есть известия о Франсуазе и других. Мать мадам Шварц… получила открытку от дочери, датированную 25 октября, из Биркенау. Франсуаза передает привет отцу. Мадам Роббер Леви и Лизетта Блок тоже с ней. Наконец-то пробита стена молчания! ...
Слава Богу! Я так молилась.
Знать, где они находятся! Получить эту весточку - впервые после страшного отъезда. Хоть какая-то зацепка, а то ведь тычешься вслепую, не знаешь, что думать».

Биркенау… Цинизм палачей не знает предела: на пороге газовой печи узникам давали заполнить благостные открыточки для родных.
Но, разумеется, когда начали арестовывать и запихивать в эшелоны трехлетних детей, многие стали догадываться: депортация – это дорога к смерти. Так что сказать, что Элен и ее семья не уезжали из-за наивного неведения, значило бы истолковать их выбор слишком поверхностно. Была другая, главная, глубинная, нравственная причина.

Согласиться уехать, как делают многие, значит пожертвовать еще и чувством собственного достоинства.

Несмотря на желтые звезды и антисемитские законы, она и ее родные чувствовали себя, прежде всего, французами. Это ее страна, ее город, ее народ.

«Евреям теперь запрещено ходить по Елисейским полям. В театры и рестораны тоже нельзя. Об этом сообщается в таком притворно-непринужденном тоне, как будто преследование евреев во Франции – нечто совершенно обыденное, само собой разумеющееся и узаконенное».

Когда Реймона Берра предлагают освободить из Дранси при условии, что он уедет, он и его семья воспринимают это как величайшее унижение. Элен претит мысль, что придется «смириться с тем, чтобы покинуть других французов, которые останутся бороться. Пожертвовать той причастностью к героической борьбе, которую чувствуешь здесь.

«…это гнусный шантаж, хотя многие люди обрадуются. Одни верят, что проявляют доброту и милосердие, не догадываясь, что в конечном счете рады потому, что больше не придется утруждаться из-за нас и даже нас жалеть; другие будут думать, что нашлось идеальное решение, и не поймут, что для нас это такая же тяжелая потеря, какой была бы для них, - они не представляют себя на нашем месте, считают, что мы обречены на изгнание просто потому что мы – это мы».

Кончилось тем, что Реймона Берра за огромные деньги выкупил концерн Кюльман, что, впрочем, не спасло его от последующего ареста и смерти в лагере.

В приведенных словах есть намек на третью причину, по которой Элен не хотела покидать Париж. «Героическая борьба», о которой она упоминает, — это то, что осталось за пределами дневника и что позволяет увидеть ее тогдашнюю жизнь совсем в другом свете.
В послесловии Мариэтты Жоб лишь вскользь говорится об участии Элен, ее сестры Денизы и их матери Антуанетты Берр в деятельности «Антрэд тампорер» (АТ), то есть «Временной взаимопомощи» (Entraide temporaire ), подпольной организации, главной задачей которой было спасение еврейских детей. Листая три пухлых папки в архиве Мемориала Шоа, где собраны материалы об АТ, я все больше и больше изумлялась – мне открылись связи между многими именами, мелькающими на страницах дневника, более того, открылся мир самоотверженных людей, которым совесть не позволяла оставаться наблюдателями чужих страданий или малодушно от них отворачиваться, открылась Франция, пронизанная сосудами горячей, живой крови.

Итак, во главе АТ (точнее, той части организации, которая занималась детьми) стояли доктор Фред Мийо и его жена Дениза. Управляли же этой деятельностью несколько женщин, по большей части жены состоятельных людей. Католички, протестантки и еврейки. Протестанткой была, например, мадам Бешар, жена директора исследовательского центра концерна Кюльман (которым до 1940-го года руководил Реймон Берр). Когда появился указ о желтых звездах, пастор Нума Бертран произнес в протестантской церкви на улице Риволи проповедь, в которой назвал антиеврейские законы позором для французов и призвал паству помогать соотечественникам-евреям. После этого мадам Бешар, заручившись согласием мужа, обратилась к пастору, и тот связал ее с АT. Моих знаний не хватает, чтобы утверждать, что именно она стала связующим звеном между АT и концерном Кюльман. Но эта связь, несомненно, существовала.

Для спасения и содержания детей нужны были немалые средства, их собирала мать Элен, выполнявшая роль казначея. Спонсорами были банки и крупные промышленные предприятия. Сама Элен долгое время работала секретарем этого тайного общества. Приходилось изготавливать поддельные документы и продуктовые карточки для детей. А, чтобы потом их можно было найти и опознать, Дениза и Элен придумали остроумный трюк: они записывали имена, возраст детей и адреса тех мест, куда их пристраивали, в старую учетную книгу 1921-го года, отнимая по 20 лет от каждой даты, например, указывали 1915 год рождения вместо 1935-го и т.д. Имена изменяли, следуя определенному алгоритму, приемных родителей указывали под псевдонимами.

В шифрованном языке, которым пользовались члены АТ, слова «Дранси» и «депортация» не без черного юмора заменялись названиями курортов: «Биарриц» и «Байона».

Некоторые еврейские семьи сами поручали своих детей АТ, но, главным образом, подпольные спасатели заботились о сиротах, ухитрялись спрятать их после облав или даже выкрадывали из приютов и больниц УЖИФ. Так сокращенно называлась организация Union Générale des Juifs Français, то есть Всеобщий союз французских евреев. Организация легальная, более того – созданная нацистами, чтобы поддерживать видимость гуманности и законности в «решении еврейского вопроса», и служившая посредником между германскими властями, правительством Виши и еврейским населением. При УЖИФ действовали приюты, больницы, через ее конторы можно было узнавать о судьбе родственников, отправлять передачи, сотрудники УЖИФ имели доступ в Дранси. И тогда, и теперь отношение к УЖИФ было и остается двойственным: с одной стороны, работа в этом учреждении уж слишком отдавала коллаборантством, с другой – заботиться о детях и стариках, даже если их держали в приютах лишь до тех пор, пока не подойдет их очередь отправляться на бойню, все равно надо. И Элен согревает, лечит, развлекает обреченных детей, водит их гулять, читает им «Винни-Пуха», поет малышам колыбельные.

Дениза и Элен нанялись в социальную службу УЖИФ в июле сорок второго года. Прекрасно понимая, что их могут обвинить в предательстве.

«Мы знали обо всем, что происходит, каждый новый приказ, каждая депортация прибавляла нам боли. Нас считали предателями, потому что туда приходили те, у кого только что арестовали кого-нибудь из близких, и нас они, естественно, воспринимали именно так. Учреждение, существующее за счет чужой беды. Я понимаю, люди так и думали. Со стороны оно примерно так и выглядело. Но каждое утро сидеть, как на службе, в конторе, куда посетители приходят справиться, был ли такой-то арестован или депортирован; сортировать письма и карточки с именами женщин, мужчин, стариков и детей, которых ждет жуткая участь. Ничего себе служба! Довольно страшное занятие. 
Зачем я сюда пришла? Чтобы иметь возможность делать хоть что-нибудь, быть рядом с несчастными. И мы в отделе интернированных лиц делали всё, что могли. Те, кто знали нас близко, это видели и судили о нас справедливо».

Однако судить по полной справедливости могли далеко не все даже из коллег Элен по УЖИФ, а только те, кто, как она сама, ее сестра и мать, знали: внутри и под прикрытием УЖИФ действует слаженная система во главе с доктором Мийо, который согласился стать главным педиатром клиник УЖИФ только затем, чтобы разными хитроумными способами обманывать строгую немецкую отчетность и вызволять детей-пленников. Несколько дней их держали в гостинице, хозяйка которой была посвящена в планы подпольщиков, затем отвозили в надежные укрытия, — по большей части, это были светские или религиозные пансионы или просто французские семьи. Соседи верили или делали вид, что верят, будто речь идет о дальних парижских родственниках или солдатских сиротах, а всю правду обычно знал только деревенский учитель, кюре или пастор. За три года организация спасла таким образом около пятисот еврейских детей, и ни разу ни одна операция не сорвалась, ни одного предателя и ни одного доносчика не нашлось.

С конца января сорок четвертого года Берры не ночуют дома. Элен уходит спать к Андре Бардьо, Антуанетта и Реймон – к друзьям. И только один-единственный раз они (все, кроме Денизы, которая к тому времени жила с мужем в другом месте) уступили соблазну подольше посидеть за семейным ужином и не уходить среди ночи в чужой дом. Разумеется, нельзя ничего утверждать, но мне почему-то ясно видится, как кто-то заметил, что в окнах «тех евреев» горит свет, значит, они дома… и как этот кто-то снимает телефонную трубку… Но, может, это была и случайность, обычная ночная облава. Так или иначе, рано утром 8 марта за Берами пришли. И мы никогда не узнаем, было ли все так, как представляла себе Элен, или как-то иначе.

«Что мы будем делать, если они позвонят? Не открывать? – они вышибут дверь. Открыть и показать удостоверение? – один шанс из ста.
Попытаться бежать – а если они ждут и у черного хода? Быстро убрать постели, чтобы они не поняли, что мы ушли только что; на крыше холодно, шок, мысль, что отныне придется где-то укрываться. Я никогда не покидала дом. Открываем, грубый окрик, поспешно одеваемся среди ночи, рюкзак нельзя, что взять с собой? Понятно, что пришла беда, меняется вся жизнь, и нет времени думать. Бросаем все, внизу ждет машина, лагерь, встреча со знакомыми, их невозможно узнать…»

Русский перевод «Дневника Элен Берр» выходит в издательстве Albus Corvus в середине ноября 2016 года.


Автор: Наталья Мавлевич
Источник: Booknik

Отправьте эту страницу друзьям!

Оставьте свой комментарий!

Читайте также:

Публицистика
5.03.2017
 Антон Носик

Литва, Польша, Германия и забытый Холокост

Литовская писательница Рута Ванагайте...
Публицистика
8.02.2017
 Кэролайн Глик

Невыученные уроки Холокоста

Как ошибки Меркель способствуют антисемитизму.
Публицистика
11.01.2017
 Елена Калашникова

Слово может

Через 75 лет после расстрела евреев городка Молетай несколько тысяч человек — евреев, литовцев, русских — прошли маршем памяти к месту их гибели. Поэт, публицист...
Публицистика
6.06.2016
 Ян Смилянский

Кинг-Конг из Освенцима

Так кем же он был, Яков Козельчик - печально известный еврейский «капо» из Освенцима - еврейским праведником или пособником...
Публицистика
9.05.2016

10 заповедей родителям от человека вошедшего в газовую камеру вместе с детьми

Януш Корчак — выдающийся педагог, писатель, врач и общественный деятель, который отказался спасти свою жизнь...

Лента новостей:

Израиль
Израиль
27.04.2017

ПВО ЦАХАЛа поразили цель на границе с Сирией

Пресс-служба ЦАХАЛа подтвердила: "Система противовоздушной обороны Patriot перехватила цель в районе Голанских высот"....
Израиль
27.04.2017

ЮНЕСКО намерена принять новую антиизраильскую резолюцию

Специальный комитет ООН, ведающий вопросами образования, науки и культуры ЮНЕСКО планирует принять новую антиизраильскую...
Израиль
27.04.2017

Исраэль Кац: «Инцидент в Сирии соответствует принципам политики Израиля»

Министр по делам транспорта и разведки Исраэль Кац прокомментировал информацию об ударе по складу боеприпасов...
Израиль
27.04.2017

Reuters: около Дамаска ЦАХАЛ уничтожил склады «Хизбаллы»

Судя по имеющейся информации, речь идет об одном из основных центров хранения оружия в Сирии, куда для "Хизбаллы" коммерческими и военными грузовыми...
Израиль
26.04.2017

Трамп планирует свой первый визит в Израиль на май

Официальные лица в Иерусалиме и Вашингтоне ведут расширенные переговоры, чтобы организовать визит президента США Дональда Трампа...
В мире
В мире
27.04.2017

Впервые женщина из хасидской общины стала судьей в США

Юрист — одна из наиболее традиционных еврейских профессий, и адвокат или служитель фемиды с соответствующей...
В мире
25.04.2017

«Как президент США, я всегда буду с еврейским народом»

"Это мое обязательство перед вами: мы будем противостоять антисемитизму. Мы искореним предрассудки,...
В мире
24.04.2017

Премьер-министр Ливана призвал к перемирию «Хизбаллы» с Израилем

Премьер-министр Ливана Саад аль-Харири обратился к Организации Объединенных Наций с просьбой выступить посредником...
В мире
23.04.2017

Премьер Ливана хочет заключить мир с Израилем

Премьер-министр Ливана Саад аль-Харири выступил с довольно необычным для политиков его страны заявлением – обратившись к ООН...
В мире
21.04.2017

Роскомнадзор признал право Первого канала на использование в эфире антисемитской «агитки»

Верницкий в своем сюжете назвал Ротшильдов "главными действующими лицами "тайного...
Бизнес
Бизнес
7.03.2017
 Ольга Розенфельд

Грумер Ольга Розенфельд. Долгий путь к мечте

Уже в шесть лет я точно знала, что...
Бизнес
13.02.2017
 Александр Полинский

Особенности израильского дизайна

Александр Полинский о том, почему в израильских мебельных магазинах...
Бизнес
9.02.2017

Израиль - мировой лидер по вложениям в исследования и разработки

Об этом сообщила Организация экономического сотрудничества и развития в своем новом отчете...
Бизнес
3.02.2017
 Александр Полинский

Чем пахнет хорошая кухня

Выбор кухни — непростая задача. Особенно когда на рынке огромное количество предложений, а цены не позволяют менять мебель каждые...
Бизнес
24.01.2017

IT Business Week назвал главные бизнес-тренды Израиля на 2017 год

По данным отчета, израильские предприниматели продолжат успешно развиваться в сфере инноваций и стартапов
Наука и технологии
Наука и технологии
25.04.2017

Израильские ученые намерены лечить рак с помощью холестерина растений

Исследователи из Института Вейцмана обнаружили и изучили холестерин в томатах, это поможет в разработке...
Наука и технологии
24.04.2017

Водород по заказу - в Технионе открыт новый метод электролиза воды

Новый метод делает возможным эффективное и "чистое" производство водорода из воды с применением солнечной энергии. 
Наука и технологии
21.04.2017

Ночные снимки Израиля в проекте NASA

Еврейское государство и другие страны в искусственном свете
Медицина
Медицина
11.04.2017

В Израиле появились огромные комары, население взволновано

Кто-то считает их комариными самцами, а кто-то – особо крупными "малярийными комарами"
Медицина
30.03.2017

О чем молчит ЦАХАЛ

Аруц Шева сообщает о том, что на конференции Ассоциации Физиотерапевтов Израиля были озвучены данные о влиянии службы в боевых частях на состояние здоровья...
Медицина
29.03.2017

Пилот «Эль-Аль» спас четверых человек

Он пожертвовал свои органы для пересадки.
Деньги
Деньги
19.04.2017

Моше Кахлон подписал указ об отмене пошлины на мобильные телефоны

После того, как указ вступит в силу, мобильные телефоны, батареи к ним...
Деньги
18.04.2017

Моше Кахлон представил программу поддержки молодых семей

Во вторник, 18 апреля, министр финансов Моше Кахлон на пресс-конференции...
Деньги
15.04.2017

Сделано послабление малым бизнесам

Взимать НДС с малых и средних бизнесов будут только при получении оплаты.
Культура
Культура
24.04.2017

Израиль замер в память о погибших в годы Холокоста. Фоторепортаж

В 10 часов утра в День Катастрофы и героизма европейского еврейства (Йом ха-Шоа) по всему...
Культура
19.04.2017
 Олеся Бурьян-Цейтлин

Песах все! Готовим пасту

Я всегда любила пасту, но в доизральской жизни совершенно не могла представить себе, что можно приготовить ее без мяса. Или рыбы....
Публицистика
Публицистика
27.04.2017
 Игорь Черниховский

Грустный выбор

1-й тур выборов во Франции состоялся и в финал вышли Макрон и Ле Пен. Что касается последней, то всё...
Публицистика
26.04.2017
 Евгений Липкович

Золотой запас Родины

У него была старшая сестра – высокая крашеная шатенка с родинкой на щеке блестела очками, как злая училка,...
Публицистика
26.04.2017
 Акива Бигман, Гилад Цвик

«Шоврим штика» и «Бецелем» - немецкие деньги на подрыв израильского суверенитета

Организации, на встрече с которыми настаивает глава немецкого...
Публицистика
25.04.2017
 Гали Бат Хорин

Дорогие леваки!

Реальность посылает вам сообщение
Публицистика
24.04.2017
 Борислав Береза

Предупреждение о недопустимости

Увы, в Украине вновь возрождается антисемитизм. Пока это ещё не массовое явление, но оно системно насаждается некоторыми политсилами...
Репатриация
Репатриация
3.04.2017
 Эли Гервиц

Где занимать очередь за дарконами?

8 марта 2017 года парламент Израиля принял в предварительном...
Репатриация
14.03.2017

Отец-одиночка с тяжело больным сыном восемь месяцев ждет решения о праве на репатриацию

В течение длительного времени Управление регистрации населения при министерстве внутренних дел на дает...
Репатриация
5.03.2017

Министерская комиссия утвердила законопроект о загранпаспортах для новых репатриантов

Голосование в Кнессете по законопроекту в предварительном чтении назначено на ближайшую...
Репатриация
1.03.2017
 Ася Фикс

Как и на чем экономить в Израиле?

Интернет, телевидение, продукты, одежда, бытовая техника, билеты и даже коктейли – всё это может быть дешевле, чем кажется...