Сергей Довлатов: Не думал я, что самым трудным будет преодоление жизни как таковой

Сергей Довлатов родился в Уфе в семье театрального режиссёра, Доната Исааковича Мечика и актрисы, а впоследствии корректора Норы Степановны Довлатовой. Поступил в Ленинградский государственный университет на отделение финского языка филологического факультета, после двух половиной лет учебы был исключен за неуспеваемость.

Поступил на факультет журналистики ЛГУ. Три года прожил в Эстонии, в 1978 был вынужден уехать из СССР из-за преследования властей, последние 12 лет жизни прожил в Нью-Йорке, где издал двенадцать книг. Умер 24 августа 1990 года в Нью-Йорке от сердечной недостаточности на 49 году жизни.

Довлатов общался с ленинградскими поэтами Евгением Рейном, Анатолием Найманом, Иосифом Бродским и писателем Сергеем Вольфом, художником Александром Неждановым.

После смерти писателя Иосиф Бродский написал в своем эссе «О Сереже Довлатове»:

«Когда человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это – естественная попытка защититься от горя, от чудовищной боли, вызванной утратой. Я не думаю, что от горя следует защищаться, что защита может быть успешной. Рассуждения о других вариантах существования в конце концов унизительны для того, у кого вариантов этих не оказалось. Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца– в удушливый летний день в машине «скорой помощи» в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров – он бы сам никогда не написал: не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам».

Довлатов стал единственным современным русским писателем, которому Иосиф Бродский посвятил самостоятельное эссе.

Предлагаем подборку цитат писателя, которому удалось стать бессмертным:

«Не надо быть как все, потому что мы и есть как все…»

«Вообще я заметил, что человеческое обаяние истребить довольно трудно. Куда труднее, чем разум, принципы или убеждения».

«Мне стало противно и я ушёл. Точнее, остался».

«А вот с закуской не было проблем. Да и быть не могло. Какие могут быть проблемы, если Севастьянову удавалось разрезать обыкновенное яблоко на шестьдесят четыре дольки?!..»

«Я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить… читать».

«Жить невозможно. Надо либо жить, либо писать. Либо слово, либо дело. Но твое дело – слово. А всякое Дело с заглавной буквы тебе ненавистно. Вокруг него – зона мертвого пространства. Там гибнет все, что мешает делу. Там гибнут надежды, иллюзии, воспоминания. Там царит убогий, непререкаемый, однозначный материализм… И снова – не то, не то…»

«Талант – это как похоть. Трудно утаить. Ещё труднее симулировать».

«Неподкупность чаще волнует тех, кого не покупают».

«Нет большей трагедии для мужчины, чем полное отсутствие характера!»

«Порядочный человек тот, кто делает гадости без удовольствия».

– Все мы – люди определенного круга. Я кивнул.
– Надеюсь, и вы – человек определенного круга?
– Да, – сказал я.
– Какого именно?
– Четвертого, – говорю, – если вы подразумеваете круги ада.

«Когда-то я довольно много пил. И соответственно, болтался где попало. Из-за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь и общительности как не бывало».

А правда, что все журналисты мечтают написать роман?
– Нет, – солгал я.

– Ты хоть не врал бы! Кто эта рыжая, вертлявая дылда? Я тебя утром из автобуса видела…
– Это не рыжая, вертлявая дылда. Это – поэт-метафизик Владимир Эрль. У него такая прическа.

«Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят».

 Фото:sergeidovlatov.com