История одного спасения

Рассказывать о таком опыте, конечно, непросто. Когда у тебя или твоего близкого обнаруживают онкологию, первая реакция — паника. Вторая — поиск самого лучшего лечения, желание спасти. Наталья узнала, что у ее мамы рак, перед Новым годом. Мама всю жизнь проработала врачом, поэтому обнаружив странные выделения, сразу поняла — что-то не так. Отправились в женскую консультацию, оттуда на УЗИ. Обнаружили полип и получили направление в Боткинскую больницу. Но приближались новогодние праздники, ждать удаления полипа пришлось десять дней. О том, как развивались события дальше и почему Наталья с мамой оказались в Израиле, она решилась рассказать Шакшуке.

Когда после новогодних праздников маме сделали в Боткинской больнице операцию, мы уже понимали, что речь идет о раке. Оперировавший маму врач сказал, что полипа два и один его сильно насторожил — разросшийся, в форме цветной капусты. Он взял биопсию и гистологию, отправил стекла на анализ. И предупредил: даже если придет отрицательный анализ, даже если в гистологии ничего не обнаружат, это еще ничего не значит, потому что все медицинские светила уже давно ушли в платные клиники работать. Поэтому он рекомендует взять стекла и перепроверить где-то в другом месте. Конечно, его слова меня очень напугали. У кого же мы будем лечиться, если даже на результаты анализов полагаться нельзя. Когда пришли анализы, мои подозрения подтвердились — в заключении стояло: карцинома эндометрия грэйд один-два. И мама, и я — обе были в ужасе. Мама вообще человек эмоциональный, поэтому мне пришлось взять себя в руки и решать, что делать дальше. Нам предложили оперироваться в Москве. Но после слов врача Боткинской больницы мне было просто страшно.

Я сама по образованию медик, поэтому понимала, что время терять нельзя. Нужно срочно что-то предпринимать. О том, что онкологию сейчас лучше всего лечат в Израиле, мне рассказывали друзья. Говорили, что там вылечивают даже запущенные стадии рака. Но меня и отговаривали, конечно: «Да что ты! Это же медицинский туризм! Тебя будут раскручивать на деньги, обманывать и обирать на каждом шагу!» Мне было очень страшно. До последнего дня нашего пребывания в Израиле я боялась, что вот сейчас меня начнут разводить и грабить. И все-таки я решилась. Знакомые дали телефон руководителя медицинского центра Марка Каценельсона, сказали, если ехать, то только туда. Я позвонила. Отправила заключение УЗИ, анализы на онкомаркеры (хотя они были отрицательные) и результат биопсии и гистологии. На следующий день мне прислали план лечения со списком анализов, которые нужно будет сделать в Израиле. И сказали, что показали все выписки профессору Давиду Шнайдеру и сообщили, что он уже готов принять маму. Я думала два часа, нашла информацию о Шнайдере в интернете. Оказалось, что он считается одним из лучших онкогинекологов в мире. Через два часа я купила билеты, сняла деньги и мы полетели в Израиль.

В аэропорту нас встретил представитель клиники, погрузил наши чемоданы в машину и отвез в квартиру. Конечно, мы обе с мамой были жутко напуганы. Онкология с неизвестными пока осложнениями, чужая страна, опасения, что мы приехали наобум и неизвестно вообще, чем все это закончится. Но даже Игорь, который нас вез, говорил с нами так спокойно и уверенно, что появилось доверие к происходящему. Два часа, пока в клинике изучали наши анализы, мы отдыхали от перелета. Потом нас отвезли на консультацию к терапевту, он собрал анамнез, посмотрел бумаги, успокоил нас. Мы, конечно, ужасно нервничали. Медикам такие ситуации даются особенно тяжело — слишком хорошо мы понимали, что происходит.

В клинике, правда, нам так помогали, что становилось немного легче. Дали местную симкарту, привезли на заранее забронированную квартиру, отвечали на все вопросы, буквально поддерживали на каждом шагу. Еще через сутки мы встретились с профессором Шнайдером. Он был немногословен. Было ощущение, что он уже все знал и про нас, и про мамино состояние, и про анализы, которые израильские врачи сделали все заново. К сожалению, выяснилось, в России не доглядели и в маминых анализах выявилась еще и серрозно-капиллярная опухоль, которая очень быстро делится и считается самой агрессивной. Когда я это услышала, у меня все похолодело внутри. Но профессор был спокоен, сделал маме УЗИ. объяснил, что нужна операция. Нужно убрать пораженные органы, проверить лимфоузлы, взять материал для гистологии. Нужно убирать все органы половой системы, посмотрит лимфоузлы и отправит все это на гистологию. Если анализ покажет меньше 10% злокачественных клеток, то будет определенная схема лечения, если больше, придется делать химиотерапию. Тут нужно понимать, что звучит это все, конечно, очень страшно, но Шнайдер нам так четко расписал план операции и план лечения, что мы как-то даже успокоились. Это при том, что я просила в клинике, чтобы при маме — если там обнаружится что-то серьезное — об этом не говорили. Но в Израиле принято поступать иначе — нам настолько все корректно и спокойно рассказали, что ни мама, ни я не впали в панику. Скорее наоборот — теперь мы точно знали, какой путь нам предстоит пройти, и от этого стало гораздо легче.

На этом мы отправились домой. Впереди была пятница, приближался шаббат — мы знали, что в Израиле в шаббат никто не работает, поэтому приготовились ждать следующей недели. Но позвонил представитель Sapir medical clinic и сообщил, что профессор Шнайдер сможет провести операцию уже завтра.

К 11 утра нас привезли в больницу. У мамы взяли еще анализы, а в двенадцать увезли в операционную, а я осталась ждать в приемном покое. Мама рассказывает, что ее, конечно, страшно колотило. Руки, ноги похолодели, выступила испарина. Когда медсестры это заметили, тут же принесли теплые простыни, постарались ее согреть и приободрить. На русском языке — что для мамы было очень важно. Потому что в таком состоянии важно все понимать, а не силиться уловить смысл слов незнакомого языка. Кстати, ни в Америке, ни в Германии этого нет — все, кто приезжают туда лечиться, нуждаются в переводчиках.

Маму оперировали три часа. Все это время я была в зале ожидания с сопровождающим от клиники. Куратора звали Валерий, он конечно, все делал, чтобы меня успокоить — напоил кофе, накормил и очень меня поддерживал. Я планировала остаться с мамой в больнице, поэтому он показал мне, где можно поесть, где поменять валюту, где аптека. Даже отвел меня в педиатрическое отделение на экскурсию — я по первому образованию врач-педиатр, мне было очень интересно посмотреть, как здесь все устроено.

Все это время я постоянно проверяла телефон — сразу по окончании операции родным присылают СМС. Когда наконец пришло сообщение, что операция завершена, к нам вышел профессор Шнайдер. Он сказал, что операция прошла успешно, что материал отправили на анализы и теперь нужно ждать результатов. Конечно, я бросилась его обнимать, чем, кажется, немало смутила.

Маму отвезли в реанимацию, и меня сразу к ней пустили, что меня очень удивило — в России ведь в реанимацию не пускают. Уже через два часа ее перевели в палату. Пробыли мы в больнице четыре дня. Каждый день — даже в свой выходной — утром к нам приходил профессор Шнайдер. Если у нас возникали вопросы, мы звонили в Sapir, с нами тут же связывались врачи клиники или профессор. Каждый день нам звонили, чтобы спросить как мама себя чувствует, что нам нужно, требуется ли какая-то помощь. Мама чувствовала себя неплохо. Мы собирались домой. Но просто так нас не отпустили. Отправили на консультацию к химиотерапевту и радиологу, расписали схему лечения и обследований, определили, что и как делать дальше. Предложили выдать все документы, если мы хотим продолжить лечение в России. Но, откровенно говоря, мы не очень хотим. Потому что страшно. И потому что никогда и нигде раньше я не видела такого уровня предоставления услуг, какой мы получили в Израиле. Конечно, когда мы только прилетели, мама сомневалась «Лучше бы мы остались дома, — говорила она тревожно. — Дома и стены помогают». Но когда все уже было позади, она сказала мне: «Теперь я понимаю, что ты сделала. Спасибо тебе, что мы приехали сюда».


Источник: Шакшука