Станислав Лем: еврей по Нюрнбергскому праву

Источник: jewishnews.com.ua

«Солярис», «Кибериада», «Человек с Марса», «Сумма технологии» и еще сотни книг известного писателя и философа Станислава Лема владеют умами человечества более полувека. Его произведения «говорят» на 41 языке, продаются миллионными тиражами. Польский писатель заставляет осмысливать проблемы искусственного интеллекта и человеческих возможностей, компьютерной и человеческой этики, границы нашего разума и совести.

«Я был монстром»

Знаменитый писатель-фантаст появился на свет в 1921 году в волшебном городе Лемберге, ныне Львове, в ассимилированной семье польских евреев. Его отец Самуил Лем был ларингологом, в прошлом фронтовым врачом. Сына он обожал и всячески баловал, но и мальчик радовал родителей. Станислав научился писать в четыре года. Правда, как сам признавал, ничего сенсационного в этом возрасте сообщить не мог. разве что написал отцу из Сколы, куда поехал с мамой, что искупался в настоящем деревенском клозете с дыркой в доске. О том, что в том же сортире остались ключи от дома хозяина, юный затейник сообщать не стал. Позднее Лем вспоминал: «Я был чудовищем». Мальчик с увлечением ломал игрушки. Например, однажды ночью «напрудил» в прекрасную шарманку. Обеспокоенным домашним мотивы этого нигилистического акта он так и не смог объяснить. А еще маленький Станислав с упоением читал, особенно запрещенную литературу. Запретов в жизни этого ребенка было вообще мало, а те что были, он старался нарушить. Отец прятал в большом стеклянном шкафу профессиональную литературу. А юный Лем тайком с упоением рассматривал медицинские атласы и прекрасно изучил анатомию человека еще до школы. Впрочем, некоторое внимание Станислав уделял и детским книгам, правда, особым образом. Он ставил на ногу стул и читал, балансируя им. «Мне неоднократно приходилось резко прерывать чтение, чтобы поймать падающий стул, иначе его грохот мог совсем нежелательно привлечь ко мне внимание домашних», — вспоминал он.

Испытывал терпение родных мальчик и в еде. Собственно юный Лем соглашался пообедать только в том случае, если отец попеременно открывал и закрывал зонтик. Еще мог в виде одолжения поесть под столом. В общем, как сказали бы в Одессе, «еще тот мальчик».

Правда, сладости маленький Лем обожал. Неудивительно, что из достопримечательностей Львова ему больше всего запомнилась кондитерская Залевского на Академической улице. Сахарные Николаи с упряжками, стада розовых свинок с шоколадными глазками, все мыслимые разновидности плодов, грибов и прочих вкусностей из сахарной пудры с орехами навсегда врезались в память будущего писателя.

Приключения вундеркинда

В 1939 году Станислав окончил гимназию имени Кароля Шайнохи во Львове. Попытался поступить в Политехнический университет, но из-за происхождения его не взяли, и он пошел по стопам отца — отправился учиться в Львовский медицинский институт. Лем вспоминал, что когда в университете измеряли уровень IQ, то его равнялся 180 баллам — уровень гения. Впрочем, обучение прервала Вторая мировая война. Семье удалось выжить только потому, что отец достал поддельные документы о правильном происхождении — по Нюрнбергскому праву даже евреи-выкресты подлежали уничтожению. «Мои предки были евреи. Я ничего не знал об иудейской религии. Ни об еврейской культуре. Собственно, лишь нацистское законодательство просветило меня», — писал Лем.

Во время немецкой оккупации юноша освоил специальность автомеханика и стал участником Сопротивления. Он также на практике убедился, что «жизнь и смерть зависят от мельчайших, пустячных обстоятельств, по этой или той улице ты пошел на работу, пришел ли ты к знакомому на час или двадцать минут позже, закрыты или открыты были двери подъезда во время уличной облавы». И тем не менее, осознавая все риски, Станислав нередко шел навстречу опасности. К примеру, как работник немецкой фирмы он мог воровать боеприпасы со «склада трофеев германских военно-воздушных сил». А украденное, вопреки всем правилам конспирации, перевозил в трамвае. Однажды полицейский прыгнул на подножку трамвая и прижался к юноше сзади, чтобы ухватиться за ручку двери. «Это могло кончиться для меня очень плохо. Я проявил несубординацию, легкомыслие и глупость и все же поступил именно так. Что это было — вызов судьбе или недомыслие? Я и теперь не знаю», — позже размышлял Лем. Все родственники Лема, кроме родителей, погибли осенью 1942 года в газовых камерах концлагеря Белжец.

После окончания войны семья Лемов, оставив все имущество, покинула советский Львов и переехала в Краков. Станислав мог неплохо зарабатывать, работая механиком, но под влиянием отца стал изучать медицину в Ягеллонском университете. Однако диплома так и не получил. Чтобы избежать карьеры военного медика, отказался сдавать выпускные экзамены.

Какое-то время Лем работал младшим ассистентом в анатомическом театре при университете, а также в «Науковедческом кружке», который собирал зарубежную научную литературу, попавшую на территорию Польши. Вероятно, для будущего фантаста это был полезный опыт.

Приходящий муж

В этот же период Станислав начал писать рассказы. Роман «Астронавты», который был опубликован в 1951 году, читатели сразу оценили, а в 1953-м вышел в свет первый рассказ из цикла «Звездные дневники». В этом же году Лем женился на рентгенологе Барбаре Лесьняк, за которой несколько лет упорно ухаживал. «Долгое время я был приходящим мужем, — рассказывал Лем. — Я снимал комнату: нишу без дверей в три квадратных метра. Там находились груда книг, кровать, маленькое отцовское бюро, пишущая машинка “Ундервуд”». Жена жила с сестрой на другом конце Кракова и писатель ездил к ней на трамвае. Бедность была крайняя. Но, как бы плохо ни было, Лем понимал, что может быть еще хуже. И не жаловался.

Постепенно Лем стал профессиональным писателем. Его работоспособность была чрезвычайно высока. Исследователи творчества фантаста подсчитали, что каждые три дня он выдавал эссе или публицистический текст. Лем знал шесть языков: польский, русский, украинский, немецкий, английский, французский и перечитывал море научной литературы.

Родные вспоминали, что уже в четыре часа утра Станислав Лем принимался за работу, затем он делал покупки и возвращался домой. В рабочем кабинете сладкоежка Лем хранил изрядные запасы марципанов и шоколада. Спать ложился около 8-9 часов вечера. Работа автомехаником не прошла бесследно — автомобили Лем очень любил, и мог бесконечно обсуждать особенности конструкции моделей с соседом механиком. Кроме того, популярный писатель регулярно менял марки машин.

В своем творчестве писатель исследовал самые разнообразные вопросы человеческой этики и научного прогресса. Но темы еврейства или иудаизма Лем практически не касался — возможно это было влияние ассимиляции, возможно, он делал это из осторожности, а может, просто смотрел на человечество со всеми его достоинствами и недостатками более глобально. «Когда я стремился представить себе, что бы мог сказать умный и рациональный компьютер по тому или иному поводу, мне приходилось “превращаться в такой компьютер”», — так описывал творческий процесс писатель, а затем уничтожал все черновики и неудавшиеся, на его взгляд, произведения, что изрядно затруднило работу исследователям творчества Лема.

Солярис

Любопытно, что наибольшей любовью произведения польского писателя пользовались у советского читателя. В СССР его книги выходили миллионными тиражами. А после экранизации Соляриса, самые нечитающие граждане открыли классика. Но сам Лем картину Солярис в постановке Тарковского так и не досмотрел, объяснив это тем, что врачи запретили ему нервничать. Он признавал, что Тарковский был гениальным художником и исключительной личностью, но не соглашался с его трактовкой романа. «Солярис» должен был стать вопросом о границах человеческого познания, а не психологической драмой типа «Преступления и наказания» в космосе, считал Лем. Тарковский слишком «заземлил» книгу: ввел родителей и родственников Кельвина, говорил писатель. «В конце появляется какая-то избушка на острове. Когда я об этом слышу, меня охватывает чудовищное раздражение», — признавался он. Видимо, в приступе раздражения после шестинедельного обсуждения сценария Лем обозвал Тарковского дураком.

Миссионер в борделе

Примерно за 25 лет до конца жизни Лем прекратил читать художественную фантастику — из-за отсутствия познавательного в ней. Особенно Лему не нравились американские авторы. Свою точку зрения он высказал в открытом письме, за что был исключен из почетных членов американской организации писателей-фантастов SFWA (учредитель премии «Небьюла»). Знаменитая писательница Урсула Ле Гуин и ряд других авторов опротестовали это решение, и SFWA предложила ему обычное членство, которое Лем отклонил. Многие читатели сочувствовали знаменитому фантасту и пытались убедить снова начать писать фантастические произведения. Но он довольно едко описал ситуацию: «Однажды я вполне откровенно написал одному пытавшемуся утешить меня австралийцу, что мне просто “пришлось ретироваться”, после того как я в течение нескольких лет исполнял роль миссионера в борделе, “пытаясь наставить падших женщин на путь истинный”». Кстати, ряд своих книг он вовсе не причислял к жанру фантастики. Он полагал, что эти произведения ближе к Вольтеру нежели к чему-то еще — это в чем-то напоминает реинкарнацию эпохи Просвещения.

А затем Лем вообще перестал писать романы — расхотелось. К тому моменту он издал более 40 томов прозы и одно только администрирование всех этих трудов, особенно в мировом масштабе, занимало изрядно сил. И Лем ехидно добавлял, что отказываясь сочинять еще одну книгу, он просто заботиться о своих читателях.

Станислав Лем ушел из жизни 27 марта 2006 года в Кракове в возрасте 84 лет. Сын Станислава Лема Томаш, который родился 14 марта 1968 года, окончил американскую школу в Вене, изучал физику и математику в Венском университете, затем завершил образование как физик в Принстонском университете. И в результате стал переводчиком художественных и публицистических книг. А еще Томаш написал книгу воспоминаний о своем отце «Приключения в поле всемирного тяготения».