Взрослость это больно

Детство кончается, когда перестаешь любить родителей просто за то, что они и есть мир.  С днями рождения, лошадками, каруселями, мороженым, и даже причитанием про хорошо кушать и сделать уроки.  За детством идут годы, когда родителей хочется только послать.  Они ни хрена не понимают в жизни, шпыняют за какую-то муру, которая вообще в жизни роли не играет.  Врут то и дело: вчера называла отца сволочью, сегодня бежит к нему жаловаться на тебя.  Или, наоборот, друг другу все прощают, а тебя ни за что.  И ведь не запретить им тебя воспитывать, хотя ты точно знаешь, что ты умнее их.  У них от общества карт-бланш на вечное насилие над тобой и постоянный зудеж.  

Сын моей подруги ушел - sic(!) - в армию, только чтоб избавиться от маминой мечты о его университете.  Приятели в свое время женились только затем, чтобы от предков свалить. Дочери лезут на стену от выноса мозга: «что ж ты никак замуж не выйдешь», или «как мне хочется внуков».  А потом от нее не дождешься, чтоб с твоим ребенком посидела.  И вот уже тридцать, сорок, но ты все не можешь простить родителям вырванные годы.   Сдается, что вы так и не стали взрослыми. Взрослость – это умение прощать и быть благодарным.  За то, что никто и никогда не полюбит вас сильнее, чем они. 

Мне грех жаловаться, мои подростковые годы и юность были почти безоблачными. Нередкие скандалы – одета, как проститутка, сигареты в кармане, пришла после полуночи, не за того замуж вышла, сыном не занимаюсь, -- все это забылось с приходом взрослости.  Она пришла ровно через неделю после того, как не стало папы. Меня как током пробило: теперь вместо него я за все в ответе.  Я и сейчас знаю точно, что лучше моих родителей нет людей на свете.  Разве что, сын…. 

Я все же крепко помнила, как родители выносили-таки мне мозг. Никогда не проверяла, сколько денег сын взял из ящика, вечно открытого, не ругала за пиво с пацанами в подворотне. Позже, уже в Вашингтоне, без звука давала ему свою машину, когда он отправлялся на выход. Не орала вдогон: «и чтоб не позже одиннадцати, понял?».  А он все равно возненавидел и меня, и отца, и бабушку, когда время пришло.  За подзатыльники, которые я в сердцах давала ему класса до третьего, открывая дневник, полный двоек. За лучшую школу в Вашингтоне, где на мальчика из России смотрели свысока.  За то, как мы одеваемся, за мои деньги и их отсутствие…  Я плакала по ночам от бессилия, но еще горше—от боли за его ненависть к миру, а главное – к себе самому.  Все кончилось – ясное дело – бунтом,  сын свалил к девушке, которая была живым кошмаром, через год бросил университет.  А повзрослел много позже. 

Он стал строителем и дизайнером, а не банкиром с угловым офисом на Уолл-стрит, как я мечтала.  Родил своих детей, потом развелся с женой – я затыкала себе рот, чтоб не брякнуть «мы ж тебе говорили»…  За все его ошибки я винила только себя.  Я же не смогла сделать его взросление таким же безоблачным, каким было мое. 

Как много выросших детей, которые, вырвавшись из тюрьмы родительского дома, не хотят ни помнить, ни прощать.  А наш сын – особенный.  Любовь, которая наполняла в детстве его мир,  стала тем главным, чем теперь заполнена его душа.  К своим детям, ко мне, к отцу, к памяти дедушки и бабушки.  Она куда важнее брошенного колледжа, первой дурной женитьбы и моих несбывшихся планов.  Сын простил меня за то,  за что я сама просила у него прощение много позже.  Он и меня просит забыть мою вину перед ним, только я ее все равно не забуду.


(Фото предоставлено автором)  

Приходит новый период жизни -- старость родителей.  У них все меньше сил, у нас самый расцвет. Им невыносима утрата власти над нами, их зависимость от нас.  Они медленно отплывают от мира, и под боком нет никого, кроме нас, кого в этом можно обвинить.  Смотрю на своих друзей постарше, как они маются с родителями за восемьдесят.  Мотаются с ними по врачам, вызывают сестер делать анализы на дому за синие деньги.  Родители чудят, требуют сиделок и тут же выгоняют их. Отказываются переезжать из богом забытой тьму-таракани в Москву или Нью-Йорк в новую квартиру в зеленом районе, которую дети для них приготовили. Хотят, чтоб дети снова отчитывались за уходы и приходы, винят их в том, что уже внуки женятся не на тех или не женятся вообще… Короче, все по новой, снова вынос мозга.  

Когда моя мама заводила вечную песню «я никому не нужна» -- хотя ей не было и семидесяти, -- я тоже билась башкой об стенку.  Увы, это длилось всего несколько лет…. Помню, как за несколько месяцев до смерти, маме захотелось пончиков – «помнишь, доченька, были в свое время пончики, за три копейки, не может быть, чтоб теперь таких не было».  Я усадила ее в машину,  мы объездили полгорода ларьков, но пончиков не нашли.  А мне хотелось дать маме и пончики, и лошадки, и мороженое, и в кино сводить.  Что угодно, мама, только не уходи. 

Она ушла, а я узнала в сорок лет, что такое сиротство. Нет родителей, к кому можно прижаться, почувствовав, как жалость к их детской беспомощности переполняет тебя любовью.  Обняв, побаюкать их, как это делали они в нашем детстве.  Когда я слушаю рассказы друзей о том аде, который устраивают им старики…. Верю, это реально, без натяжек, ад. А чувствую зависть: у них родители живы.  Пустоту от их ухода не заполнить ничем, кроме чувства вины. За наши срывы, за злые попытки воззвать к их слабеющему разуму.  За ненайденные пончики и то самое кино, которое мы так вместе и не посмотрели…. 

Мне нужно быть при разуме и силах еще ровно столько, сколько я нужна своему сыну. Пусть он потом не мучается, а спихнет меня в хороший хоспис, я все мало что буду соображать.  Но даже если выйдет так, что я сяду ему на шею, он все равно меня простит.  Как мы простили своих родителей.    

Автор: Елена Котова
Писатель