Андромеда летит к нам: Хорватия, османская память и новый разлом Европы

Предисловие к русской публикации

20 мая 2026 года на румынском языке в румынском интернет-издании Contributors.ro вышла моя статья Андромеда летит к нам: Хорватия, османская память и новый разлом Европы (Andromeda zboară spre noi: Croația, memoria otomană și noua falie a Europei).

Я опубликовал ее именно в Румынии, потому что тема статьи - культурная граница между христианскими народами и исламской имперской экспансией, память о ней и ее возвращение в сегодняшнюю политику - особенно остро ощущается на Балканах и в Восточной Европе.
Contributors.ro - серьезная интеллектуальная площадка, на которой публикуются историки, политологи, специалисты по международным отношениям.

Для Румынии, веками жившей на границе Османской империи, этот разговор не абстракция, а часть собственного исторического опыта.

Поводом для статьи стало выступление хорватской группы LELEK (название означает "плач", "причитание") на Евровидении-2026 в Вене. Песня Andromeda прошла в финал конкурса. На сцену вышли пять женщин с татуировками в виде крестов на руках и лицах. Они пели о том, что "наши матери не рожали рабов", о дочерях, рожденных в страхе, о шрамах до кости, о предателях, которые моют руки кровью чужих ран.

За этим стоит конкретная история. Хорватия, Босния, Герцеговина столетиями находились на границе Османской империи. Турки совершали набеги, уводили в плен и рабство женщин и детей, забирали мальчиков в янычарский корпус, девушек в гаремы. Хорватские женщины и девочки, чтобы помнить в плену, что они христианки, чтобы не дать стереть свою принадлежность, наносили себе на руки, грудь и лицо татуировки с крестами. Этот обычай называется сицанье (sicanje). Именно его воспроизводят участницы LELEK в визуальном ряде песни.

Название песни "Андромеда" не случайно. Андромеда в греческой мифологии - царская дочь, которую приковали к скале и отдали морскому чудовищу, чтобы спасти царство. Ее вызволил герой Персей. Этот сюжет в песне LELEK наложен на балканскую историю.

Эта песня, ее визуальный ряд и ее содержание - прямой вызов европейской политкорректности, для которой жертвы исламского империализма остаются неудобной темой. Для нас, израильтян, этот вызов особенно понятен.

Ниже дан русский перевод песни Andromeda, а за ним - перевод статьи.

LELEK - Andromeda

Русский перевод с хорватского

Куплет 1
Зажигая свечу, спроси свою бабушку, Почему она рожала дочерей в страхе, Почему многие выбрали кладбище? Наши матери не рожали рабов.

Куплет 2
Много слез пролилось, словно река, Почему историю пишут заново с начала? Наши сыновья - не подданные, Вас по ночам будят крики из колыбели?

Предприпев
Возьми меня к себе, Королева-Земля, Душа - твоя, а им - лишь тело.

Припев
Веди меня к звездам, к разрушенным гнездам, Туда, где с криками провожают солдат, Веди меня к звездам, далеко от глаз, Андромеда.

Куплет 3
Все шрамы, вырезанные до кости, Ни одна мать вам не простит. На столе позора - золото с монист, Пока они моют руки кровью наших ран. Предатели! Предатели! Предатели! Предатели!

Припев (повтор)
Возьми меня к себе, Королева-Земля, Душа - твоя, а им - лишь тело. Веди меня к звездам, к разрушенным гнездам... Андромеда.

Примечание: Kraljice Zemljo (Королева-Земля) - поэтическое обращение к Родине.

***

"Андромеда летит к нам: Хорватия, османская память и новый разлом Европы"

(Перевод с румынского)

Евровидение редко порождает серьезную политическую рефлексию. Обычно оно производит зрелище, скандал, сентиментальность и тщательно выбеленную политику. Но иногда номер на сцене взламывает рамку шоу - и за ней открывается нечто куда большее.

Выступление Хорватии на Евровидении 2026 года - Andromeda в исполнении группы LELEK - сделало именно это.

Пять хорватских женщин вышли на сцену с крестами и знаками, похожими на татуировки, на руках и лицах. Они пели о дочерях, рожденных в страхе, о матерях, могилах, рабстве, ранах, предательстве и отказе покориться.

Европа увидела фольклор.
Турки услышали обвинение.
И турки были ближе к истине.

Это выступление не было просто фольклором. Оно вынесло на европейскую сцену память, о которой современная Европа так и не научилась говорить до конца: память об османском владычестве - такой, какой ее пережили христианские общины Балкан.

Знаки на телах исполнительниц отсылали к сичанью (sicanje) - старинному обычаю у католических хорватских женщин в Боснии и Герцеговине, Далмации и соседних землях вытутаировывать кресты христианские символы. Точная этнографическая хронология появления этого обычая здесь не главное.

Политически существенно другое: в определенный момент балканской истории знак на теле стал границей.

Крест на лице или груди девушки был не украшением и не исповеданием веры. Он говорил: это тело принадлежит другому миру. Эта девушка - не сырье для империи. Не будущая рабыня, наложница, обращенная, служанка или добыча завоевателя. Она принадлежит своему народу, вере, памяти.

Под османской властью христианские общины Балкан знали очень хорошо: тело может стать политическим объектом. Мальчиков могли забрать в имперскую систему. Женщин могли обратить в рабство, выдать замуж насильно, принудить к смене веры, превратить в сексуальную добычу. Целые общины вынуждены были жить под постоянным давлением имперской исламской власти.

Поэтому строку из Andromeda - "наши матери не рожали рабов" - нельзя воспринимать как простую поэтическую формулу. Это историческое утверждение. Оно звучит из мира, где матери знали: дочерей могут отнять, сыновей превратить в слуг чужого порядка, а покоренный народ могут принудить не просто к подчинению, а к перерождению.

Для читателей из Центральной и Восточной Европы важен не вопрос, что эта песня говорит о Хорватии. Глубже лежит другой вопрос: что происходит, когда имперские памяти возвращаются в публичное пространство - после десятилетий, в течение которых их приглушали, эстетизировали и загоняли вглубь?

Центральная и Восточная Европа знает эту проблему хорошо. Имперская российская память не мертва. Советская память не мертва. Габсбургская, османская, югославская память продолжают формировать политические рефлексы еще долго после того, как сами империи исчезли как государства. Империи сначала умирают как политические формы. Как памяти - они умирают гораздо позже.

Балканы - одно из мест, где это видно яснее всего. Османское владычество - не просто глава в учебнике. Оно по-прежнему остается частью символической географии региона: в церковной памяти, в семейной памяти, в народных традициях, в национальных мифах, в архитектуре, ресентименте, ностальгии и страхе. Видеть в нем только культурное наследие - значит не понимать, что у этого прошлого есть политическая загробная жизнь.

Вот почему Andromeda оказалась важной. Она показала: османское прошлое может вернуться - не через правительственное заявление, не через дипломатический кризис, не через академическую конференцию, а через женщин, поющих на сцене Евровидения с крестами на лицах.

Современная Европа выстроила строгую иерархию допустимых исторических страданий. Жертвы колониализма допустимы. Жертвы расизма допустимы. Жертвы фашизма допустимы. Жертвы империализма допустимы - при условии, что империя была западной, христианской или европейской.

Но жертвы исламской экспансии, османского господства, джихада, принудительного обращения, рабства, подчинения христианских и еврейских общин мусульманской имперской власти - их гораздо труднее вписать в язык сегодняшней Европы. Эта память тревожит нынешнюю моральную карту. Она требует сказать то, чего многие европейские институты говорить не хотят: ислам не был только объектом империализма. Во многих местах и во многие эпохи он сам был имперской силой.

Это не значит, что ислам как религия - враг. Такая формула была бы ложной и политически примитивной. Дело не в исламе как молитве, теологии или цивилизации. Дело в исламском империализме как политической форме: завоевание, обращение, подчинение, дань, рабство и право господствующей силы поглощать тела и память покоренных.

Это различие важно - потому что современность сделала вопрос неизбежным.

ХАМАС, ИГИЛ, иранский революционный империализм и неоосманский политический проект Эрдогана вернули в современный мир древние формы власти: заложники, священная война, мученичество, культ смерти, притязание на тело другого народа и попытка стереть чужую идентичность.

После 7 октября ни один израильтянин не может делать вид, что все это принадлежит только прошлому. После ИГИЛа ни один курд не может сказать, что рабство осталось в учебниках. После региональной экспансии Ирана ни один из его арабских соседей не может утверждать, что религиозный империализм - устаревшая категория. После Эрдогана никто не вправе всерьез говорить, что османская память - музейный экспонат и ничего более.

Я не утверждаю, что прошлое повторяется механически. История никогда не повторяется буквально. Но определенные политические формы возвращаются: сакральное насилие, имперское поглощение, насильственное превращение, использование тел как территории и требование к покоренным народам - забыть имя той силы, которая их ранила.

Вот почему Andromeda - часть более широкого политического момента.

Старая формула Сэмюэля Хантингтона о "столкновении цивилизаций" уже недостаточна. Зерно истины в ней есть: цивилизационные языки, религиозные памяти и исторические идентичности имеют значение. Но карта Хантингтона слишком жесткая. Глубочайшие разломы сегодняшнего дня проходят не аккуратно между исламом и Западом, не между христианством, иудаизмом и исламом. Они проходят внутри цивилизаций, внутри религий, внутри наций, внутри политических сообществ.

Я впервые понял это много лет назад, после рассказа моего друга о посещении Кувейта. После выхода фильма "300" мой друг посмотрел его в кинотеатре района Салмия в Кувейт-Сити. Публика была арабской, мусульманской, консервативной, - по всем привычным культурным меркам, никак не западной. Фильм исторически грубый, но мифологически мощный: спартанцы лицом к лицу с Персидской империей.

Можно было бы ожидать, что такая аудитория отвергнет фильм. В конце концов, он словно сводит конфликт к противостоянию свободных греков и азиатской деспотии, Спарты и Персии, Запада и Востока. Кувейт - арабская мусульманская монархия, а не западная республика.
Но зал страстно болел за спартанцев. В самые напряженные моменты люди кричали, предупреждая царя Леонида: "Не поворачивайся к нему спиной! Он перс! Им нельзя доверять!"

Они думали не о Древней Греции.
Они думали об Иране аятолл.

Для этих кувейтских зрителей Персия на экране была не археологией. Она была живым политическим образом - за ней стояли Корпус стражей Исламской революции, шиитские прокси, религиозный экспансионизм и неотступный страх быть проглоченными имперским соседом.
Эта сцена сказала больше, чем многие стратегические документы.

Кувейтский араб может узнать себя в спартанце, стоящем против персидской имперской мощи. Иранский аятолла или боец КСИР может оказаться по одну сторону разлома, а иранский оппозиционный активист или политический эмигрант на Западе, протестующий против власти аятолл, - по другую. Саудовец или эмиратец может понимать иранскую угрозу отчетливее, чем европейский профессор. Израильтянин может узнать что-то глубоко знакомое в женщинах с крестами, поющих, что их матери не рожали рабов.

Это не столкновение между застывшими цивилизациями. Это спор о том, какой порядок будет распоряжаться телами, границами, памятью и идентичностью.

Тот же разлом виден и внутри самой Европы.

Многие простые европейцы интуитивно понимают: некоторые народы до сих пор борются не за престиж, а за выживание. Между тем культурные элиты, похоже, больше встревожены появлением в своих странах национальной самообороны, религиозной символикой и исторической памятью, чем силами, которые делают эту самооборону необходимой.

На "Евровидении" это тоже было видно. Израиль снова стал тестом для моральных инстинктов Европы. Публика и культурные элиты считывали разные знаки. Та же слепота проявилась и в реакциях на хорватскую память: крест на руке объявили "проблематичным"; память о насилии османского владычества - "разъединяющей"; отказ народа становиться рабами - "спорным".
Но иногда "спор" - это просто имя, которое дают правде те, кто не хочет ее слышать.

Вот почему мифология снова стала политически серьезной. Скажу жестче: мифология стала военной наукой.

Не потому, что мифы заменяют факты. Не потому, что история утратила значение. А потому, что мифы позволяют народам распознавать структуры опасности быстрее, чем это способен сделать дипломатический язык.

Спартанец в ущелье Фермопил - не просто древний воин. Это образ малого сообщества, говорящего империи: до этого места и не далее.

Андромеда - не просто персонаж греческой мифологии. Это женщина, отданная чудовищу; тело, ставшее данью; жертва, которую город готов принести ради собственного спасения.

Татуированная хорватская девушка - не просто фигура балканской памяти. Это ребенок, которого мать метит знаком, потому что мир стал опасным, и само тело должно нести на себе границу идентичности.

Это не фольклор. Это система распознавания.

Строка из Andromeda - вопрос, обращенный к бабушке: зачем она рожала дочерей в страхе, - так сильно звучит именно потому, что это инструкция по передаче запретной памяти.

Свеча. Бабушка. Вопрос.

Ни один министр, ни один европейский комитет, никакая культурная бюрократия, никакая политическая корректность не может войти в эту комнату, чтобы переписать ответ.

Восточная Европа и Балканы должны понимать это лучше всех. Они знают: память не исчезает с крушением империи. Она уходит на кухни, в церкви, в песни, в семейные предания, к надгробиям, в татуировки, в детские вопросы. А потом однажды возвращается на публичную сцену.

Хорватия привезла на Евровидение не ностальгию. Она привезла знак. А знаки такого рода возвращаются лишь тогда, когда вместе с ними возвращается старая опасность.

Андромеда летит к нам не из прошлого, а из будущего. Она предупреждает Европу: старые формы насилия не исчезли. Они выучили новые языки, завели собственные медиа, вошли в дипломатические форумы и нашли новых защитников.

Но старый вопрос остается.
Кто принадлежит нам?
Кто приходит забрать наше?
Кто требует от нас забыть?

И у кого еще хватает мужества сказать: наши матери не рожали рабов.

Вот почему Andromeda группы LELEK была не просто песней Хорватии на Евровидении. Это предупреждение, которое Европа больше не может себе позволить не услышать.

Авраам Шмулевич - израильский историк, политолог, президент Института восточного партнёрства в Иерусалиме. Специализируется на Южном Кавказе, постсоветском пространстве и Ближнем Востоке.

Источник: 9 канал
Фото предоставлено автором