Дядя Вельвель

Из цикла «Черновицкие истории»

Ладзик Абегян и некий Юлик ходили по домам, где жили красивые девушки, стучались и на вопрос «кто?» хором говорили пароль: «Что-то приличное для вашей девочки». Короче, эти два бездельника приторговывали б/у нарядами «из посылок». Ну такое время было, что?! Такое время было! Одежды не было в магазинах, а красавицы, как назло, - были. Юлику присылали ношеные вещи, но в приличном состоянии, он их складывал в мешок и тягал по квартирам, коробейник чертов. Такой миниатюрный, почти карлик, очень сутулый и с чубчиком, как у попугая, потел, сопел, не выговаривал много букв, тихий, брюки застегивал под грудью. Застенчивый. Размер обуви тридцать семь. Зимой. Сандалики летние - тридцать пятый. Как у шестиклассницы. Ему надо было переждать семь положенных лет после службы в армии (какую такую тайну он знал, этот Юлик? Где он там служил? В генеральном штабе? Что ему вообще можно было доверить?!), чтобы уехать вслед за родителями в Израиль. Вот он пока и промышлял, как сейчас говорят, сетевой торговлей. С ним повсюду таскался Ладзик. За процент. Огромный, плечистый Ладзик, под два метра. Он был типа охрана. Кроме того, он, в отличие от косноязычного примороженного Юлика, умел хвалить, цокать языком, щелкать пальцами, ахать, качать головой, прижимать руку к сердцу, закатывать глаза и падать от восхищения на колени, да так артистично, что красавицы, примерившие «приличное», таяли и умоляющими коровьими глазами глядели на родителей, а те, в свою очередь, побаиваясь, что вот-вот последует предложение руки и сердца, немедленно, от греха подальше, рассчитывались с Юликом, не торгуясь, чтобы эта подозрительная пара уже наконец ушла и не смущала потенциальную невесту. Ох, и комичная пара была - впереди с мешком на плече семенил Юлик, который никому и ничего не доверял, за ним медленно брел Ладзик. Юлик несся, часто перебирая ножками, Ладзик одолевал дистанцию за пять шагов.

К слову, я у них тоже как-то купила шубку из «мексиканского тушкана». Новую, правда, которая не пришлась жене Юлика Аде: тесна оказалась в груди. И в бедрах. И в талии. И на шее не застегивалась. Так объяснял Ладзик, пока Юлик разворачивал у нас в прихожей «что-то приличное». А осенью Юлик получил большую партию этих шубок. Они с Абегяном долго дежурили у моего подъезда, отлавливали меня и втаскивали в квартиры по соседству, чтобы там видели, как прекрасно сидит шуба на дочке Гончаровых. И если ей купили, так вы что сидите?! Дочка Гончаровых уже в ней ходит! Не снимает! Зимой и летом! Смотрите, какая красота.

Абегян целовал пальцы и швырял мне воздушный поцелуй, приговаривая:

- Какой шубкэ! Какой шубкэ!

Так что я практически была в их банде. На меня, как на живца, ловили покупателей.

Но однажды по городу прошел слух, что Юлик с Ладзиком поссорились: что-то не поделили. Понятно что. Их видели в парке, рядом с качелями, рано утром. Ладзик держал Юлика за шкирку, как щенка, и ревел: «Адай працэнт! Адай працэнт за го-од!», а маленький Юлик висел, не доставая ножками до земли, трепыхался в руках Абегяна и верещал, как щенок:

- Ни да-а-ам! Ты уже бра-ал! Ни да-а... Ай! Ай! Короче, Ладзик вытряхивал из Юлика свои деньги за «шубкэ», а тот не давал.

И если бы это было все! Нет. Юлик, злой и мстительный, как некоторые мелкие существа - собачка там, или оса, или еще люди такие есть, маленькие и мстительные, редко, но есть, - во-первых, взял на работу вместо Ладзика другого бездельника, Васю Казака, а во-вторых, стал распускать на «бирже» слухи про своего бывшего партнера - мол, вор, вор.

Тогда Ладзик обиделся и побежал к парикмахеру Вельвелю. О, Вельвель! Вы смотрели запрещенное в то время кино «Крестный отец»? Да? Помните, кто был им? О! Забудьте. Именно Вельвель был настоящий этот самый. Да! Мои родные рассказывали, какой при этом добрейший, даже нежнейший и великодушный человек это был. Причем его доброта, проницательность и ум сочетались достаточно органично с острым чувством справедливости. Поэтому за советами, помощью, разрешить какой-то спор или одолжить немного денег бегали к Вельвелю. И не обязательно только евреи. Зачем? Бегал весь город: молдаване и украинцы, грузины и армяне. Таджик один бегал, единственный, наша гордость, многодетный отец, надаривший нам постепенно восемь маленьких таджиков, и татары, и русские бегали, и бурят один по кличке Зурбаган, и когда-то знаменитый тренер по дзюдо Миша Филиппович Кацнельсон, сын мордовки Оли и Филиппа Михайловича Кацнельсона. Миша, человек ироничный, свою национальность называл неприлично. Он говорил, что они - мордо-еврейская семья. Только по-другому. Очень хороший веселый человек. Уехали они уже. Нет, не в Мордовию... Короче, бегали к Вельвелю кто за чем. Ах, замечательный был Вельвель, старый, мудрый. А какой он был мастер! Художник! А его элегантная манера с упругим хлопком расправлять свежую простыню, закрепляя ее на шее клиента! А как он стриг, пританцовывая в ритм своих ножниц вокруг кресла, как он брил, отставляя и вытягивая по-балетному ногу! Его выглаженный халат, его стиль! И его доброжелательное при встрече: «Садись, раз пришел». И умение снайперски возить мыльной кисточкой по щекам и подбородкам, как художник-монументалист, и мастерство владения старой австрийской безопасной бритвой, благодаря которому становились абсолютно ненужными предусмотрительно нарезанные и сложенные у зеркала газетные бумажки. И обязательный вопрос при расчете:

- Ну? И кто тебя подстрижет (поброит) лучше, как не я?

Клиент отвечал, как правило:

- Так?! Никто, дядя Вельвель, клянусь. Так - никто. Только вы. Только вы.

Беда пришла к Вельвелю, откуда не ждали.

Притащилась. Паркинсон. Тремор рук на фоне замедленных движений. Стоп, я предупредила читателя, что Вельвель был парикмахер? И никак не мог расстаться с мыслью, что кто же подстрижет «лучше, как не он»?

Всё. С тех пор дядя Вельвель перестал стричь. Но. Он не перестал ходить на работу. И кресло, из глубочайшего уважения, дирекция парикмахерской оставила за Вельвелем.

Да, дядя Вельвель бросил стричь. И брить. Но не совсем.

Тем более что за советами и за помощью к нему продолжали ходить. Перед мудростью и жизненным опытом Паркинсон бессилен.

Тем временем Вельвель постепенно, не суетясь, отправил из нашего городка в Израиль практически всех желающих, включая семью вороватых Проскурняков, нахальных Чепурных и аферистов Даромедовых, - всех страшных, к слову, антисемитов. Ну, видимо, для того, чтобы нашим бывшим соотечественникам жизнь там не казалась уж слишком раем.

Когда к нему приходили и спрашивали: - Ну так что, ехать?

Он - «садись, раз пришел» - по-прежнему усаживал клиента в кресло, но не хлопал простынкой, не стриг, не брил, а просто задавал вопросы, получал ответы и говорил:

- Тебе - да, пора. А кому-то:

- Тебе - нет, еще рано. Сиди тихо.

Словом, за спиной подружившегося, вопреки своему желанию, с Паркинсоном Вельвеля, обитателям нашего маленького старинного городка и дальше жилось не так уж плохо. Еще бы! Вот бы кто-нибудь сейчас за меня принимал решения!..

Ну и милиция по-прежнему ему руки целовала, Вельвелю. Он продолжал вершить свой справедливый суд, и в городе было тихо, спокойно, чисто и весело.

Но однажды в каком-нибудь доме раздавался звонок. И супруга драматичным шепотом звала мужа:

- Это Вельвель! Он вызывает тебя в крэсло!

Что ты натворил, негодяй?! Иди уже! - провожала, всхлипывая, как будто супруг получил повестку в прокуратуру.

А это означало одно: верные надежные люди сообщали Вельвелю, что такой-то повел себя подло: обманул честного человека. И Вельвель для такого клиента доставал и старую австрийскую бритву, и остро заточенные ножницы. Несмотря на Паркинсон. Пытались, конечно, отпроситься, отложить экзекуцию:

- Я же недавно стригся, дядя Вельвель, у меня еще не отросло.

- А ничего, - отвечал дядя Вельвель, - я тебя поброю. Кто тебя еще так поброет, как не я? - Так? Никто. Только вы, дядя Вельвель, только вы.

Словом, жертва послушно и обреченно плелась в парикмахерскую.

И, глядя на дрожащую руку Вельвеля с бритвой, промахивающуюся по точильному ремню, давала слово все вернуть и больше так никогда не делать.

Хотя, как правило, люди по-прежнему приходили к Вельвелю по собственному желанию, когда припекало. Так по проторенной дорожке, громко топая и пыхтя, примчался за справедливостью обиженный Ладзик Абегян, готовый ко всему.

- Садись, раз пришел, - велел Вельвель.

И Ладзик послушно сел, поеживаясь.

- Ну? - задал мастер традиционный вопрос.

- Только Bвы, дядя Вельвель-джан, только вы.

- Теперь говори! Все рассказывай, - велел Вельвель, садясь и подпирая голову трясущейся рукой.

Ладзик яростно, подробно, в лицах наябедничал: зачем Юлик такой невоспитанный и процент не дает, обманывает совсем, все же в городе знать будут, как можно так работать, и пусть Юлик сам хвалит товар и девушек, посмотрим, как он продаст «шубкэ».

Вечером у Юлика раздался роковой звонок телефона. Вельвель приглашал стричься.

Юлик юлил, придумал сложный, не совместимый с движением радикулит, но Вельвель сказал, что ничего-ничего, Юлика аккуратно принесут, и стричься, и бриться он будет лежа, если не может прийти своими ногами.

Юлик понял, что выхода нет, и пошел к дяде Вельвелю на расправу.

- Садись! - ответил Вельвель на Юликино дрожащее «3драсьте, дядя Вельвель. Я пришел». - Садись-садись, я сказал! Пришел он. Будем тебя сейчас стричь и брить, - ножницы хищно клацнули в трясущейся руке Вельвеля.

- И-и-и-и... - тоненько заскулил Юлик.

- Сиди тихо, а то щас еще брытву возьму! - повысил голос Вельвель, дрожа ножницами.

О чем они говорили, что сказал Вельвель Юлику, никто не знает. Слышен был только звон ножниц, ойканье и писк Юлика.

Через неделю Юлик исчез из города, предварительно отдав Ладзику процент.

Тем более что срок хранения им государственной тайны наконец истек.

Как вы уже догадались, Юлик уехал. В Израиль. Теперь он присылает Ладзику «приличное», и тот открыл магазин секонд-хенда. Действует теми же методами: ахает, всплескивает ладонями, качает головой, закатывает глаза и падает на колени от восхищения. Но процент платит честно. Поскольку Вельвель по-прежнему жив и здоров.

Ну вот разве что Паркинсон...

Автор: Марианна Гончарова
Источник: Фонтан